Но и против Самарканда не скажу худого слова – несколько раз после этого побывала я и в Средней Азии, и в Казахстане, уже, конечно, более приличным и безопасным способом, – тянуло меня туда, а легкомыслия, как видно, Азия не терпит.
Потом в Москве я всю зиму вытаскивала из ног колючки, с содроганием вспоминая об опасности, из рук которой чудом вырвалась, и не зная, что есть Кого благодарить за это.
Об этой поездке можно писать особо, а лучше вовсе не писать. Одно только – Господь нас хранил. Нельзя, конечно, глупым девчонкам шляться как бездомным бродягам со случайными попутчиками – шоферами и проводниками, пожарниками и торгашами, контролерами и мелкими жуликами. И это чудо, что вернулись невредимыми и чистыми, как и отбыли. В пригороде Самарканда помню толпу подростков, от которой убегала, потеряв туфли и очки, босиком, ничего не видя, обжигая ноги, не зная дороги по раскаленнейшей почве, среди каких-то впивающихся в ноги колючек, и чудом оказалась именно на том месте, где и должна была оказаться, – у остановки автобуса, где меня давно уж ждала изрядно обеспокоенная Лена со своим троюродным братом-солдатом.
Там служит в армии её троюродный брат, а для меня и это – что-то.
Решено – едем в Самарканд.
Мы рискуем поссориться. Поездка рискует провалиться.
Я наотрез отказываюсь в Прибалтику. Бывали там, и я, и она, по одному разу, и хватит. Есть там и свои тайны, но все же они не для нас, не для меня, их я пока не чувствую. А культура… хоть и далека я от «культуры», но почему-то этот «Запад» у меня, что называется, «в печёнках сидит».
И вдруг – она наотрез, категорически отказывается. Она намерена ехать «на Запад», только на «культурный Запад» - в Прибалтику, она хочет приобщиться к культуре, а к тайне все равно не приобщишься, да и грязно там …
Я немедленно предлагаю Лене ехать в глубину России! Что это – я не знаю. Она – должна знать. Она приобщит меня к тайне. Или мы вместе приобщимся, это еще лучше – раздобыть бы тайну!
И вот – у нас целый месяц остался от летних каникул, в который мы можем делать, что хотим. Мы твердо решили ехать на попутках. Куда – пока не знаем. Родители – в ужасе, но почему-то поделать с нами ничего не могут. Что это? Совершеннолетие? Бунт? Упрямый поиск своей собственной правды, без которой жить невозможно, и которую родители от нас почему-то утаили (или сами не знают)? Вернее всего – это, последнее. До совершеннолетия – еще ой как далеко, а бунт без цели – что-то несерьёзное даже для нас, «небитых школяров».
С Леной вместе мы много и ездили, в основном на попутных машинах – в юности это так нетрудно! Она занималась музыкой, иногда пела – не помню что, но волновали меня больше всего русские песни, народные, а она говорила, смеясь, что в этом я не могу ничего понимать. И тут мне пришла в голову замечательная мысль. Лена – покажет мне Россию, укажет мне путь в нее. Ведь она – чистокровная русская, по материнской линии из Тамбовской, по отцовской – из Ярославской области, а выросла в Вятке. Она возьмет меня за руку и введет – ровно до той черты, до которой мне, чужачке, можно входить, через которую мне нельзя переступать, но и откуда будет хоть немножко видно, можно будет хотя бы увериться, что есть она – Россия, Родиной – дерзну ли назвать ее?
Когда мне было восемнадцать лет, у меня была замечательная, любимая подруга. Назовем ее Лену. Всему-то она могла научить меня, все-то она умела, знала, чего не умела, не знала, слыхом не слыхивала я. Может, потому, что я росла без матери, я ничего и не знала, и не умела. А она была немножко старше меня, она открывала мне мир, который до той поры я воспринимала резко двумерно: да или нет, прямо или криво, полезно-безполезно – других критериев, другой глубины у меня не было, или были глубоко затаенные от меня самой. Неожиданно для себя самой дрогнувшим и изумленным сердцем я начинала любить то, что любила Лена – а она любила все, любила весь мир, - огромный, объемный, наполненный поэзией, музыкой, красками, запахами, прикосновениями, - чувственностью, бьющей через край. Так взволнованно было тогда мое сердце, что я могла в один миг безумно, глубоко, и уже навсегда влюбиться, прикипеть сердцем к самым немыслимым предметам – к Созвездию Ориона, к букету флоксов, к древнегреческим вазам и амфорам, к кружевам, - ко всему, что раньше презирала, считала «излишествами».
Тогда он показал границы Российской Федерации, РСФСР. Я задумалась… Если убрать непонятное слово «Федерация», то действительно, получится Россия… Но все это не она. Где же она? Я вглядываюсь в карту пристально, долго, тщетно. Где ты? Вот здесь, где леса? В глубине лесов? Или здесь, где поля, в этих селениях, деревеньках? Ну уж наверное не там, где города – слишком много шума, яви, а ты – в тайне. Где ты? Оглянись, оглянись, как увидеть твое лицо хоть мельком, хоть на миг, хочу знать хотя бы, есть ли ты? А если тебя нет, а если есть только РСФСР, то мне не хочется жить, по тебе томится моя душа. Почему? Зачем мне это? Откуда я знаю само имя это – Россия? Это никому неизвестно. Ведь я – еврейка. Да, выросла здесь. Да, язык мне родной. Что ещё? Что ещё видела, знаю? Ничего. Сомневаюсь даже, было ли то, что было, о чём пишут в учебниках, говорят по радио. Может, никакой истории и не было вовсе, все это придумано, или была совсем другая? Не знаю я, спросить мне не у кого. Если бы найти Россию, - она бы сама мне ответила … Так чувствовала я, когда мне было лет не помню сколько …
- «Нет, Россию покажи. Это не Россия!»
Когда было мне не помню сколько лет, я спрашивала у отца моего: «Папа, а где Россия? Покажи мне Россию». Он подвел меня к большой карте Советского Союза и показал.
(Песнь песней, 8,6). I
Положи меня, как печать на сердце твое, как перстень, на руку твою, ибо крепка, как смерть, любовь, люта, как преисподняя, ревность, стрелы её – стрелы огненные.
Ирина Кантор. АЩЕ ЗАБУДУ ТЕБЕ, ИЕРУСАЛИМЕ …
"Вестник РХД", № 144, 1985
Ирина Кантор. Аще забуду тебе, Иерусалиме...
Комментариев нет:
Отправить комментарий